Случайная статья

Вход в систему

Сейчас на сайте

Сейчас на сайте 0 пользователей и 2 гостя.
Главная
arg4.jpg

Боюсь, что впервые мы узнаем о далекой Аргентине именно от французского фантаста, Жюля Верна. Боюсь - потому что, если поразмыслить, поневоле мелькнет: а не псевдоним ли это - Жюль Верн, и не его ли настоящее имя барон Мюнхаузен? В самом деле, каких только чудес не встречается у него на волшебных берегах Ла-Платы, где гигантские кондоры запросто уносят людей, а деревья омбу достигают таких размеров, что целый отряд может неделями комфортно жить в их кронах, греясь у костра, разведенного на самой надежной ветке! Именно Жюль Верн впервые отправляет нас в странствие по бескрайним и пустынным аргентинским равнинам, завораживая магическими словами, такими, как гуанако, гаучосы и пампасы. Гаучосы и пампасы в дальнейшем оказываются подвохом со стороны форм множественного числа в двух несхожих языках (правильно: гаучо и пампа) - но это пустяк.

Главное - писатель сразу же отсылает нас к мифу, долгие годы определявшему аргентинскую культуру. Это миф о гаучо, аргентинском пастухе, легенда о всаднике с гитарой, не уступающем неустрашимостью и благородством рыцарям Круглого стола. В XIX веке в аргентинской литературе складывается целое направление, так называемая «поэзия гаучо», крупнейшим представителем которой стал Хосе Рафаэль Эрнандес (1834-1886). Его огромная поэма «Мартин Фьерро» - столь же основополагающее произведение аргентинской литературы, как у нас «Евгений Онегин». Это сплав классического европейского стиха с местным фольклорным началом. Написанная как песнь местного певца, пайадора, поэма завоевала всенародную популярность. Гаучо, теснимые надвигающимся прогрессом, стали считать ее собственным исконным фольклором. Казалось бы, именно тут, в романтике пампы, должны находиться корни аргентинской культуры.

Однако на деле все обстоит иначе. Огромная и пустынная страна породила шумный мегаполис - Буэнос-Айрес. Он-то и сделался центром культурных тяготений Аргентины. Есть такие города-счастливцы, которым - одним на век, другим на час - выпадает судьба сделаться моделью всечеловеческого града, центром цивилизации, котлом, в котором, смешиваясь и благоухая, кипит веселое варево человеческой гениальности. Такими центрами в разное время бывали Париж и Вена, Иерусалим и Тифлис начала XX столетия. Выпала подобная честь и аргентинской столице. Причин тут несколько, но главная - наплыв в Буэнос-Айрес иммигрантов. Аргентина, также как и горнолыжные курорты франции, издавна практически без ограничения принимала иностранцев. Происходило это не от хорошей жизни. Своих кормильцев-скотоводов, приучивших аргентинцев к огромным порциям доступного и качественного мяса, а также земледельцев, снабжавших страну первосортной пшеницей, череда безответственных правителей держала в черном теле. Результаты не замедлили сказаться: и без того малонаселенные просторы пампы с каждым десятилетием делались все безлюднее.

В надежде вновь их заселить государство неоднократно открывало границы переселенцам из-за океана. (В последний раз это произошло на нашей памяти, в конце восьмидесятых, когда растерявшихся от перестройки российских граждан в массовом порядке приглашали обживать опустевшие земли по берегам Ла-Платы.) Не учитывалось лишь одно: слабая, чтобы не сказать нулевая, способность крестьянства к переселению. Древнейшая порода людей предпочитала заживо иссохнуть на родной почве - да и не достигали, как правило, их ушей чьи-то там заокеанские зовы. На приглашение откликался народ побойчее: горожане, отчаявшиеся выбиться из нужды на родине, политические банкроты разного толка и национальные меньшинства, ставшие в родных странах жертвами грязной борьбы за чистоту крови.

В Аргентину устремлялись потоки безработных итальянцев, уроженцев беднейших областей Пиренейского полуострова - галисийцев, канарцев, да еще евреи, бежавшие от погромов со всего света, в том числе и из далекой России. Так оказалось, что палиндром (читайте с равным успехом в любую сторону) «АРГЕНТИНА МАНИТ НЕГРА» не лишен реального смысла, если под «негром» понимать не цвет кожи, а уязвленность социального положения. Социальные «негры» в сельском хозяйстве ничего не смыслили и обживать пампу не спешили. Их домом стал Буэнос-Айрес, в конце XIX - начале XX веков превратившийся в настоящий Вавилон. Именно этим разношерстным переселенцам обязана аргентинская столица своим очарованием.

Надо заметить, тяготение к европейской традиции у аргентинцев существовало всегда. Новые течения из Старого Света сюда проникали поразительно быстро. В положенные сроки культура страны переболела и романтизмом, зачинателем которого стал поэт, писатель и философ Эстебан Эчеверрия, и костумбризмом - Эстанислао дель Кампо, Рафаэль Облигадо, - особым жанром с налетом бытописательства. В конце XIX столетия в Аргентину пришло увлечение модернизмом - латиноамериканской разновидностью символизма.

Тут сказалось длительное пребывание в Буэнос-Айресе основоположника модернизма Рубена Дарио - великого поэта Америки, ставшего гордостью всего испаногово-рящего мира. Дарио был очарован Аргентиной, этой «креольской Афродитой». Он посвятил ей книгу стихов «Песнь об Аргентине», в которой она предстала сплавом европейской красоты: «В словах твоих томных речей вальсирует музыка Вены, ресницы латинской сирены, огонь мавританских очей». Самим своим присутствием этот маг и заклинатель слов оказал огромное влияние на аргентинскую поэзию. В ней зазвучали голоса Леопольдо Лугонеса, Карлоса Ортиса, а чуть позднее - Альфонсины Сторни. Для стороннего наблюдателя Буэнос-Айрес начала двадцатого века являл собой странное зрелище: скучноватая одноэтажная застройка, не слишком ухоженные улицы с налетом неистребимой провинциальности и - живое, читающее общество, жадно ловящее новые европейские веяния. Таким увидел город язвительный Андре Брессон, секретарь Анатоля Франса, сопровождавший классика в его путешествии в Аргентину.

В своих мемуарах, по большей части весьма ядовитых. Брессон с искренним восторгом отзывается об аргентинском романисте Энрике Ларетта, авторе романа «Слава дона Рамиро» (1908). Заметим кстати, что, может быть, лучший роман о пугающей и в то же время завораживающе привлекательной Испании времен Филиппа Второго (не считая, разумеется, знаменитого костеровского «Тиля Уленшпигеля») написан аргентинцем! Крупный местный латифундист, писатель Ларетта был широко образованным человеком. В разное время ему случалось быть послом Аргентины в Мадриде и в Париже, министром иностранных дел, членом Национального конгресса. Эта направленная вовне деятельность, открытость миру свойственны и более поздним поколениям аргентинских литераторов.